Размышления вольного социолога (sapojnik) wrote,
Размышления вольного социолога
sapojnik

Categories:

Росс Томас "Если не сможешь быть умничкой", Глава 8

На следующее утро я стоял на ступенях Епископальной Церкви Св. Маргариты – 1800 по Коннектикут Авеню – и помогал Девиду Синкфилду из отдела убийств подсчитывать присутствующих на похоронах Каролины Эймс, дочери сенатора. Похоронная служба проходила в восьми кварталах к югу от того места, где ее настигла смерть. Пришли семьдесят два человека, не считая меня, лейтенанта Синкфилда, его партнера Джека Проктора, и еще одного человека, который выглядел как преуспевающий банкир, но на самом деле являлся преуспевающим частным сыщиком по имени Артур Дейн.
Я смотрел, как Синкфилд его обрабатывал. Наблюдать за работой Синкфилда - одно удовольствие!
- Ну, здорово, это… мистер Дейн! – сказал он, как бы случайно двигаясь так, чтобы находящийся рядом старался изо всех сил держаться подальше. – Помните меня? Дейва Синкфилда?
Я почти что увидел, как у Дейна зашевелились извилины.
- Э-э… Да. Как поживаете, лейтенант?
- Превосходно. Просто превосходно. А это мой партнер, Джек Проктор.

Дейн кивнул. Проктор хмыкнул что-то приветственное и вернулся к учету присутствующих на скорбной церемонии.

- У девчонки было множество друзей, ага? – спросил Синкфилд.
- Кажется, что-то в этом роде.
- А вы – тоже ее друг, мистер Дейн?
- Не совсем.
- Тогда вы, господь не даст соврать, на работе?
- В некотором роде.
- Это, должно быть, чертовски важный клиент! Надо же – вытащить из собственного офиса такого занятого человека, как вы?
- Все мои клиенты важны для меня.

Синкфилд кивнул.

- Готов поспорить, они ценят такое отношение. Мы, знаете ли, работаем по этому делу буквально пару дней, но одно уже точно выяснили: оказывается, у дочки Эймса была ну просто куча друзей!
- Да что вы?
- О, да! Куча! Я удивлен, что большинство так и не появились на ее похоронах… Но знаете что?
- Что?
- Не думаю, что людям вообще нравится бывать на похоронах. Ни в каком, прямо скажем, качестве…
- Полагаю, вы правы, - сказал Дейн.
Я подумал, что ему на вид лет 45, и с годами его фигура все больше напоминает бочонок на ножках. Его похожий на яблоко подбородок при любых обстоятельствах направлен строго вперед и вверх – так он лучше скрывает из виду своего второго собрата.
У Дейна были умные, холодные зеленые глаза, выглядывающие из-под бифокальных очков в металлической оправе. Рот – широкий и тонкий, но верхняя губа налезала на нижнюю, что придавало ему вид нетерпеливый или брюзгливый – не могу сказать точно, какой. Нос - ничего особенного, а вот густая шевелюра уже ощутимо начала редеть. Лишь на висках виднелись пушистые седые баки, выглядящие не более как дань прошлому.
В остальном он был весь из 1955 года – застегнутая на все пуговицы белая рубашка, умеренный и аккуратный галстук в тон к темно-синему костюму и черным оксфордским полуботинкам с надраенными носами. Впрочем, не исключено, что это был его обычный наряд для посещения похорон.
- Мы всяких похорон уже столько навидались… то есть я да Проктор, – не закрывал рта Синкфилд. – Это у нас, знаете, часть работы, да, у нас же отдел убийств, приходится ходить, а как же? Вот ходим - и этак, знаете ли, смотрим, сортируем – кто пришел, кто не пришел. Но, черт побери, что я вам все это рассказываю, мистер Дейн? Вы ж тоже по нашей части, в некотором роде?
- Да, - сказал Дейн, чуть подаваясь назад, словно норовя бочком-бочком ускользнуть. Синкфилд зажал его снова, на этот раз будто бы случайным движением плеча.
- Вот, к примеру, - сказал он, - на эти похороны девицы Эймс и мы заявились, и вы – тут как тут. Это любопытно! Вот вы зачем здесь – тоже следите, кто пришел, а кто отсутствует?
- Я только представляю моего клиента, - сказал Дейн.
- И у вас, конечно, нет желания рассказать мне, кто бы это мог быть, а?
- Не думаю, что в этом есть необходимость.
- Не возражаете, если я угадаю?
Дейн вздохнул.
- Нет, не возражаю.
- Я представляю дело так: если уж такой человек, как вы, САМ вышел из конторы, чтобы постоять тут на часах– к гадалке не ходи: клиент у него – чертовски важная шишка! А иначе б он послал сюда кого-нибудь из своих деревенских вахлаков, в пиджаке от одного костюма и в штанах от другого - что первое под руку попалось. Не так ли? Нет, уж если с нами сам мистер Дейн – стало быть, у клиента водятся деньжата, и ого-го какие деньжата! И отсюда делаем вывод, что клиент-то – не кто иной, как жена сенатора, госпожа Эймс! У старушки на счету чуть не двадцать миллионов…
- Так вы с ней уже говорили, - утвердительно сказал Дейн.
- Она – ваш клиент?
- Да. Она – мой клиент.
- Ну да, мы с ней поговорили кое о чем, - сказал Синкфилд. – Сразу после того, как убили ее дочь. Она, впрочем, никак о вас не упоминала. Вас наняли, чтобы расследовать гибель ее дочери?
- Вы знаете, что это конфиденциальная информация, лейтенант.
- Знать не знаю ни о чем подобном. Если вы нароете для нее что-то, чтоб она могла подать на развод – о да, вот это будет конфиденциально! Конфиденциальней некуда. Так над чем вы работаете – над делом о разводе?
- Считайте, как вам будет угодно.
Синкфилд расплылся в улыбке. Улыбка была крайне подозрительная, и, насколько я его знал, единственная из улыбок, которой он владел.
- Чудно, мистер Дейн. Очень приятно было побеседовать с вами.
Синкфилд повернулся ко мне.
- Ну как, все удалось подслушать?
- Сколько смог.
- Врубиться удалось?
- Думаю, да.
- Недурно работает малый – для бывшего-то счетовода?
- По-моему, его бухгалтерия была как-то связана с ЦРУ...
- Он начал с работы на ФБР, потом переключился на ЦРУ. А ты в курсе, что у него теперь?
- «Служба безопасности Дейна, Инкорпорейтед», - сказал я.
- У него сейчас сотни две молодчиков, - сказал Синкфилд. – И знаешь, откуда он их понабрал? У большей части просто не хватало на автобусный билет по пути в Детройт из Южной Каролины. А Дейн им дал униформу и положил 2 бакса 20 центов в час – знай прогуливайся туда-сюда по ночам за трехметровым стальным забором. На рукаве – нашивка «Дейн Секьюрити», на бедре 38 калибр… А сам Дейн берет с заказчика за услуги четыре пятьдесят в час. Какой навар-то набегает, а?
- Недурной, - сказал я.
- А знаешь, с чего он начинал? Это было всего-то пять лет назад. Ему тогда уже было 40, он все еще в ЦРУ, перспектив никаких… Парочка его тамошних начальников подружилась с парой других парней, которых он знал еще по работе в ФБР, и они пригласили его на ланч. Ну, тут я точно не могу сказать – может, там была целая серия ланчей…
- Да ладно, это не важно, - сказал я.
- Ну да. Ну, как бы то ни было, эти парни ему говорят: так мол и так, дорогой Артур, мы тут вот что выяснили: оказывается, вокруг нас есть разные весьма преуспевающие люди, компании, организации всякие… И что ж их объединяет? Все они, как без вины виноватые, мучаются с разными серьезными проблемами. Им, понимаешь, позарез нужен настоящий квалифицированный сыщик. И такой, знаешь… честный – в правильном смысле, и чтоб грамотный, и чтоб манерами своими не раздражал…
Синкфилд прервался, чтобы закурить новую сигарету от предыдущей.
- А проблемы у них – очень деликатные, специфические… Такие деликатные, что к юристу или, к примеру, в полицию не пойдешь. Деликатные проблемы, которые требуют деликатного подхода. И, что интересно, хорошие люди страдают от проблем уже прямо сейчас. Такая жалость, что в городе нет никого, кого можно было бы рекомендовать для избавления от них! А вот если б вы, дорогой Дейн, организовали бы свою фирму, это было бы другое дело! Мы бы гарантировали вам постоянный поток клиентов, с настоящими деликатными проблемами… А может, говорят ему эти парни, ты ощущаешь определенную нехватку капитала? Не беда! Разве твои бывшие товарищи по службе не почтут за честь вложить в такое важное дело по несколько тысяч каждый – просто для того, чтобы дать ему первый толчок?
- Я слышал, что дела у него пошли отлично, - сказал я.
- Он в порядке, - сказал Синкфилд. – Он в полном порядке, ужасно разбогател. Эти его деревенские парни-охранники палят со всей дури во все, что движется, если оно черное. У нас с ними полно хлопот.

Джек Проктор, напарник Синкфилда, тронул его за плечо.

- Госпожа Эймс на подходе, - сказал он.
Мы обернулись и увидели длинный черный Кадиллак, медленно останавливающийся напротив ступеней церкви. Подвижный, гибкий юноша с оливковым лицом, одетый в темно-серый костюм, который все же казался не вполне униформой, выскочил с места водителя и поспешил вокруг к задней дверце.
Из машины показалась женщина – вся в черном; когда молодой человек предложил ей опереться на свою руку, она покачала головой, как бы говоря «нет». На ней была небольшая вуаль – тоже черная. Поднимаясь по ступеням, она не смотрела ни вправо, ни влево, а голову держала высоко поднятой. Сквозь вуаль я смог разглядеть красивое скуластое лицо, которое, вероятно, некогда было очень и очень хорошеньким. Я прикинул ее возраст: наверно, между 43 и 44 годами, хотя по виду столько и не дашь.
- Где ж сенатор? – спросил я.
- Вот в этом, наверно, - ответил Синкфилд, кивнув на еще один Кадиллак, остановившийся позади первого – того, что привез миссис Эймс.
Сенатор вышел из машины первым. Вышел и огляделся вокруг – так, словно не вполне понимал, где он и что здесь делает. Я подумал, что он все же выглядит в точности так, как и должен выглядеть сенатор – пусть даже и коррумпированный. Высокий, подтянутый, с волевым подбородком. Глаз его я видеть не мог – мешали темные очки. Но я знал, что они – густого чайного цвета, и некоторые называют их печальными, а некоторые – теплыми. Волосы у него стали длиннее, чем тогда, когда я видел его последний раз по телевизору. Сейчас в их русых волнах, пожалуй, появилось больше седины… Да, намного больше.
Так он постоял немного, а затем посмотрел вниз – с видом человека, который в затруднении пытается вспомнить, что же он собирался делать дальше. Затем повернулся назад к машине и протянул руку – левую, кажется... С его помощью она вышла из машины.
Я услышал непонятное шипение или свист и на миг задумался – что же это может быть? Тут до меня дошло, что я слышу свое собственное сбившееся и внезапно участившееся дыхание. Да, именно этот звук сопровождал первые мгновения, когда я увидел Конни Мизелль.
Дальше, наверно, надо было бы сказать, что я увидел блондинку, очень красивую, с карими глазами… и продолжать в этом духе. Это, конечно, дало бы вам некоторое представление о том, какой она была. Точно так же вы бы в целом представили, о чем идет речь, если б вам сказали, что Тадж-Махал – это такое симпатичное белое строение, а Мона Лиза – миленький рисунок, на котором какая-то женщина этак, знаете, забавно улыбается.
Главное, что было во внешности Конни Мизелль, - это то, чего в ней не было. В ней не было изъянов. Ни единого. От головы до пят, с любого ракурса.
Сказанное не означает, что каждая черточка в ней была совершенна. Если бы это было так, она бы не была прекрасна. Сейчас, когда я думаю о ней, я нахожу, что, пожалуй, ее лоб мог бы быть чуточку более высоким. Носу не помешало бы быть самую малость длинней, а губам – немного посочней. А глаза? Глаза с тайным огнем, мерцающим на самой глубине? Пожалуй, они занимали на лице слишком много места, были какими-то слишком уж бархатисто-карими… Кто-то, может быть, стал бы доказывать, что и ноги у нее чересчур длинны и стройны, и бедра слишком округлы. А грудь – не слишком ли горделива?
Но сложите все эти «ошибки природы» воедино, и сумма предстанет перед вами как волнующая, трепетно-сексуальная красота, граничащая с ходячим вожделением… И в довершение ко всему, в ее внешности светился ум. Возможно, слишком острый ум.
- Рот закрой, - сказал Синкфилд, - муху проглотишь, чего доброго.
- Я не голоден, - сказал я. – Я влюблен.
- В первый раз ее увидел, приятель?
- Да. В первый.
- После того как я увидел ее в первый раз, мне пришлось уйти с работы, отправиться прямиком домой и трахнуть свою старуху-жену. В самом разгаре рабочего дня, господи помилуй!
- Я бы сказал, вполне нормальная реакция.
- Хм, - сказал Синкфилд. – Ты не видел мою жену.
Проходя мимо нас к церкви под руку с сенатором, Конни Мизелль кивнула. Сенатор не отрываясь смотрел строго перед собой. Выглядел он или как после легкого апоплексического удара, или как мертвецки пьяный. У них обоих был одинаково остекленевший, невидящий взгляд и замедленная, чересчур осторожная походка.
Синкфилд не стал кивать Конни Мизелль в ответ. Вместо этого он уставился на нее с видом самого откровенного и однозначного вожделения. Когда она скрылась внутри, он покачал головой.
- Мне бы не следовало думать о таких вещах здесь, - сказал он. – Как-никак, церковь, похороны!
- Как я уже говорил,реакции у тебя абсолютно в норме.
- Я, наверно, слишком много думаю о сексе, - вздохнул лейтенант. – Угораздило мне родиться настолько озабоченным и жениться при этом так, как я женился! Ты знаешь, как выглядит моя жена?
- Как?
- Как мальчик... средних лет. - Он снова покачал головой. – А я ж этим совсем не увлекаюсь.

Напротив церкви остановилось такси. Из него вышел высокий и тощий молодой человек. На нем был темный костюм, синяя рубашка и черный галстук в белый горошек. Волосы у него блистали темной бронзой и цеплялись к голове завитыми волнами. Вообще это был замечательный красавец с резкими и яркими чертами, выглядевший так, словно его только что отчеканили. Кожа у него была светлая, золотисто-коричневая, цвета кофе, наполовину разбавленного сливками.
- Если б мне нравились мальчики, - пробормотал Синкфилд, - я б увлекался такими, как этот. Симпатичный, да?
- Кто он?
- Друг души и тела покойной. Игнатиус Олтигбе, вождь.
- Вождь?!
- В Нигерии он – верховный вождь, черт знает, что это должно означать. Кроме того, он еще и гражданин Америки, поскольку мама у него – американка. А папа – нигериец. Не знаю. Тут как-то все перемешалось.
Игнатиус Олтигбе выглядел лет на 28-29. Легко и изящно перешагивая через несколько ступеней сразу, он поднялся и одарил лейтенанта сверкающей белозубой улыбкой.
- Привет, лейтенант! – сказал он. – Я не опоздал?
Синкфилд посмотрел на часы.
- У тебя еще есть несколько минут.
- Тогда – время немного затянуться! - сказал он, вытаскивая тусклый серебряный портсигар. Он предложил сигарету Синкфилду, но тот отказался, показав, что у него уже зажата и дымится такая же в правой руке. Олтигбе обратился ко мне.
- Не желаете штучку, сэр?
У него был прекрасный британский акцент – без сомнения, плод длительного и упорного обучения правильному произношению. Американцам кажется, что говорить таким образом можно без особого труда – до тех пор, пока они сами не попробуют.
- Я не курю, - ответил я.
- Хорошо вам! – сказал Олтигбе. Поскольку он не двигался с места и продолжал смотреть на меня, Синкфилд в конце концов встряхнулся и проговорил:
- Это – Декатур Лукас. Игнатиус Олтигбе.
- Как поживаете? – сказал Олтигбе, не предлагая мне руку. Отлично. Я тоже терпеть не могу рукопожатий.
- Вы из числа друзей Каролины? – спросил он.
- Нет.
- Он – репортер, - сказал Синкфилд.
- О, неужели, - сказал он и бросил свою сигарету прямо на ступени, а потом затушил ботинком. – Это должно быть занятно.
- Увлекательно, - добавил я.
- Вполне, - согласился он, совсем уж по-британски, снова улыбнулся Синкфилду и прошмыгнул мимо нас в церковь.
- Как я понимаю, вы с ним уже встречались прежде, - сказал я.
- Угу, - сказал Синкфилд. – Он тоже ничего не знает. Или говорит, что не знает. Ну да что ж еще ждать от человека, который утверждает, будто он – африканский вождь, родился при этом в Лос-Анджелесе, а по выговору – что твой английский мажордом? Бьюсь об заклад, у него баб больше, чем у петуха кур!
Напарник Синкфилда Джек Проктор закончил бродить вокруг и сказал:
- Я, пожалуй, зайду внутрь, а, Дейв?
Это был высокий, объемистый мужчина со странно добрым лицом. Все в нем, казалось, загибалось кверху, даже брови.
- Да и мы тоже, - сказал Синкфилд.
- Ты зайдешь?
- Да, через минуту.
Пока он докуривал последнюю сигарету, мы стояли на ступенях церкви. Едва мы вознамерились войти, какая-то женщина в простом коричневом платье поднялась по ступеням и чуть задержалась позади нас. Спереди на платье было восемь больших пуговиц, торчавших как-то криво – она их неправильно застегнула. У нее были длинные темно-каштановые волосы, на правой стороне оставшиеся нерасчесанными. Она пользовалась какой-то бледной губной помадой, и явно перестаралась, намазывая нижнюю губу. Глаза у нее были скрыты за большими и круглыми темными очками, а Дирол, который она жевала, не мог отбить запах виски изо рта. Запах был дорогой.
- Здесь проходят похороны Каролины Эймс? – спросила она.
- Да, мэм, - ответил Синкфилд.
Женщина кивнула. Я подумал, что она чуть помоложе меня – тридцать два или тридцать три года, и что она даже миленькая – в мягком, домашнем смысле слова. Она не была похожа на выпивоху, которая уже с утра пребывает в поисках стакана. Скорее ее можно было представить у домашнего очага, выпекающей сахарные печенья.
- Я опоздала? – спросила она.
- Вы как раз вовремя, - ответил Синкфилд. – А кто вы – подруга мисс Эймс?
- Угу. Я – подруга Каролины. Я ее знаю долгое время. Ну, не такое долгое... Наверно, шесть лет. Я была секретарем сенатора. Его личным секретарем. Так я и с Каролиной познакомилась. Меня зовут Глория Пиплз. А вас?
Она становилась все более словоохотливой, и Синкфилд поспешно ответил:
- Мое имя – Синкфилд, мэм, и вам наверно лучше бы скорее войти и поискать себе место. Они вот-вот начнут.
- А он там? – спросила она.
- Кто?
- Сенатор.
- Да, он там.
Она твердо кивнула: «Хорошо!», и пошла вперед достаточно прямо – во всяком случае, достаточно для утренней выпивохи. Синкфилд вздохнул.
- На любых похоронах бывает хотя бы кто-то...
- То есть?
- Пьяный в стельку.
Войдя, мы уселись на боковую скамью, рядом с Джеком Проктором и частным сыщиком Артуром Дейном. Две передние скамьи по обе стороны прохода не занимал никто, кроме скорбящих родителей – и Конни Мизелль. Она сидела рядом с сенатором по левую сторону. Мать сидела одна по правую сторону.
Служба обещала быть похвально короткой, однако на середине ее прервала женщина в коричневом, утверждавшая, что она была некогда личным секретарем сенатора. Она вскочила с места и выбежала в центральный проход, выкрикивая по пути:
- Бобби! Будь ты проклят, Бобби, посмотри на меня!
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что Бобби – это сенатор Роберт Ф. Эймс. Служба остановилась, и все головы повернулись. Все, кроме головы Роберта Эймса. Или Бобби.
- Почему они не позволяют мне видеться с тобой, Бобби? – кричала женщина, сказавшая, что ее зовут Глория Пиплз. – Я хочу только минутку, чтобы поговорить с тобой! Одну проклятую минуту!
Тем временем Синкфилд вскочил с места и пробирался к проходу. Все же Конни Мизелль оказалась проворней. Она подхватила женщину под локоть как раз тогда, когда она вопила:
- Я только хочу минутку поговорить с ним. Почему мне не дают с ним поговорить!
Конни Мизелль склонилась к правому уху Глории Пиплз и что-то прошептала. Даже с моего места не составило труда разглядеть, как побледнела несчастная Пиплз. Она разом сгорбилась и мгновение дико озиралась вокруг. Потом она уставилась вперед, на первый ряд, где сидел бывший сенатор. Ей был хорошо виден его затылок.
Конни Мизелль произнесла что-то еще, не больше нескольких слов. Девица Пиплз неистово кивнула, развернулась и почти побежала по проходу, слегка задев Синкфилда, который, обернувшись, смотрел ей вслед. Когда она пробегала мимо меня, все лицо у нее уже было в слезах.
Конни Мизелль вернулась на свое место возле сенатора. Синкфилд вернулся и сел рядом со мной. Служба возобновилась.
- Ну и что ты думаешь по поводу всего этого? – спросил Синкфилд.
- Не знаю, - сказал я. – Почему б тебе не спросить у Бобби?

Следующая глава

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 15 comments