Размышления вольного социолога (sapojnik) wrote,
Размышления вольного социолога
sapojnik

Categories:

Годен ли роман "Годин"?

Моя корреспонденция как «топового блогера» постоянно разрастается и балует разнообразием. Случаются удивительные вещи – к примеру, неделю назад прислали даже… рукопись романа на ознакомление! Не знаю даже, что послужило стимулом – возможно, рецензии на фильмы, которыми я периодически засоряю свой «политический блог»? Словом, я был так удивлен, что роман даже прочитал, и готов поделиться впечатлениями.

Итак, автор – совершенно ранее мне неведомый Александр Ермак, название очень удачное – «Годин», что сразу настраивает на торжественный лад: Годин, Один, Двалин, Гуллвейг… На самом деле это фамилия главного героя, а зовут его Алексей – то есть никакой скандинавской мифологии там ожидать не приходится. Разве что – это тоже в некотором роде сага. Сага из советско-постсоветской жизни. Совок умер, но дело его живет, и в последнее время в литературе все чаще случаются попытки понять – что же все-таки такое это всё было и куда всё катится сейчас?

Я уже читал один такой роман года три назад – не «самотеком», а честь по чести купил в магазине. Тоже было полотно, кажется, аж в трех томах, с началом в 60х годах прошлого века, с попыткой провести героя с его сугубо частной личной жизнью (полюбил одну девушку, другую девушку; одну бросил, другая его бросила, семья, дети, женился-развелся – в общем, обычные страдания) через эпохальные вехи истории собственно СССР (там герой даже в Афганистан попадает в самый канун вторжения, а его друг – в психушку, где его «лечат от диссидентства»). Но что меня еще в том романе поразило: первые два тома, где собственно СССР, 60-80е годы – блестящая, почти толстовская проза, ясный слог, логичное изложение, выпуклые детали; а третий том – мама дорогая… как события приблизились к 1991 году – нарастает ощущение, что доселе такой ясный повествователь прямо с каждой страницей сходит с ума. События начинают, как кони в безумном табуне, ускоряться, налезать друг на друга, потом разваливаться во все стороны, кого-то затоптали – и всё, след потерян, всякая связность теряется…

В общем, если первые две трети – про СССР – идет прям классическая русская проза, то едва действие доползает до 1991-го – начинается какой-то безумный авангард, причем даже не только в содержании, но и в форме! В какой-то момент даже возникает ощущение, что автор и грамматику с трудом вспоминает. Тот роман я, помню, даже отбросил, не дочитав до конца – уж больно финал стал напоминать шизофрению.

В «Године» всё не так плохо (тут автор, видимо, не такой впечатлительный) – но все-таки этот «эффект 1991», как я его мысленно назвал, вполне виден и здесь. Прямо кажется, будто где-то тут, на территории «сейчас», стоит некий нестерпимо яркий излучатель, под влиянием которого путаются мысли и теряется само ощущение реальности. Поэтому романисты, пока они описывают что-то отдаленное по времени – шестидесятые, семидесятые – под влияние излучателя не попадают и пишут ясно, четко, с удовольствием (даже когда описывают всякие непотребства соввласти, типа дефицита или преследования диссидентов). Но едва они по шкале времени приближаются к пресловутому «1991» - всё, их начинает не по-детски колбасить, и чем дальше, тем больше.

Видимо, это связано с тем, что писатель «родом из совка», независимо от своего отношения к совку (он может его и ненавидеть), все-таки сам совок понимает. Он для него, хочет он того или нет, РОДНОЙ. А вот то, что случилось в 1991 – это для него «точка инферно», некий провал в иную реальность, которая и сейчас, спустя 30 лет, остается НЕПОСТИЖИМОЙ.

Возвращаясь к «Годину». Это, безусловно, феномен иной эпохи, странным образом затесавшийся в наше время постпанка. По сути, «Годин» - кондовейший «соцреализм», сделанный по всем канонам этого вроде бы давно умершего жанра. Я еще когда читал, поначалу удивлялся – когда ж сюжет-то начнется? Вроде уже 200 страниц (из 500) – а сюжета все нет! Потом догадался: сюжет-то давно идет, просто он тоже соцреалистический: не про людей, а про ХОРОШУЮ ВЕЩЬ. Герой весь роман изобретает ПРИБОР, и это, в сущности, и есть цель его жизни; причем важно не просто изобрести, важно, чтобы прибор был принят государством. Как только примут – цель достигнута, можно и умирать.

Роман, конечно, сыроват; идея нанизать всю историю героя, как на скелет, на газетные заголовки соответствующего времени – неплохая, но выглядит слишком нарочито, как значок мерседеса, прицепленный на капот жигулей. Еще одна постмодернистская задумка автора – дать «мужскую» линию романа, историю Година, в простом прямом изложении, а «женскую», связанную с его спутницей, в виде лишь череды писем, написанных непонятно кому и непонятно когда – тоже могло бы быть неплохо по задумке, но на деле приводит к тому, что только линейную историю Година и можно читать, а разобраться в потоке сознания героини Веры, ее подруг, любовников и друзей нельзя никак, я, во всяком случае, отчаялся понять, кто там кому кто.

Ну и конечно, сам соцреализм в романе все-таки модернизированный, с поправкой на отсутствие цензуры (что не может не радовать). К примеру, героя там призывают в армию (советскую, разумеется) – и нам показывают настоящую «дедовщину», царящую в обычной советской части. Так, нашего Година в первую же ночь после прибытия в часть жестоко избивают «деды» в туалете, требуя или платить им ежемесячную денежную дань, или… расплатиться собственным, так сказать, естеством (да-да, вот какой он, соцреализм без цензуры!). У героя нет денег, офицеры равнодушны, «деды» грозят убить или искалечить, помощи просить не у кого, стоит на дворе застойный 1970-й год – и Годин с ужасом ждет второй встречи с дедами в туалете.

Напряженный момент! Думается, именно в этом месте автор Ермак упустил шанс вывести свой роман из самиздатовского гетто, вызвать скандал и поднять произведение до высот «Букера», переводов на все ведущие языки и экранизации в Голливуде (а там уж, чем черт не шутит, и до Нобелевки недалеко). Вот как он описывает решающую встречу с «дедами»:

ЦИТАТА. «Нужная мысль должна, обязательно должна была прийти ему в голову. И она явилась. Прямо в конце дневных работ. Просто оказалась в его руках, когда он снова работал на кузне. Усмехнулся и сунул в сапог. «И вернусь?»
На ужине без аппетита проглотил синюю перловку с рыбьим хвостом, залил ее теплой несладкой коричневой жидкостью. По пути в казарму смотрел на часть, на офицеров, на товарищей по несчастью с жалостью. Как бы прощаясь.
После отбоя ждать пришлось недолго. Шаги «гонца» безошибочно дошаркали до его кровати. И вот знакомое:
– Просыпайся, «дух»!
– Я не сплю!
В туалете его ждали все те же семеро. В тех же спортивных штанах, майках и кроссовках. С теми же ухмылками, с сигаретами в зубах:
– Привет тебе, Алексей Годин!
Только сейчас заметил, что у некоторых костяшки пальцев на руках перемотаны бинтом. Догадался: чтобы пальцы не сбить о скулы «духа» и не оставить на себе улик об участии в расправе.
Он стоял перед ними в сапогах, в уже застиранных, когда-то белых кальсонах и рубахе, с опущенными плечами и взглядом, ощупывающим синюю керамическую плитку пола. Снова вспомнил завод, Григорича, инженера-технолога Драгунова… «И вернусь?»
– Годин, че молчишь?!
– А что говорить-то?
– Ну, для начала, может, расскажешь о международном положении, интеллигент, твою мать!
– А может, станцуешь?
Подумал о том, какое счастье, что никому в части не проговорился о том, что ходил в школе в танцевальный кружок. Танцевал бы теперь днем и ночью перед «дедами».
– Не, пусть лучше какую-нибудь сказочку придумает из гражданской жизни!..
– А можешь про баб что-нибудь рассказать! Много баб перетрахал там у себя в институте?
– Худые, наверное? Зато очкастые, как училки. Такие же умелые во всем таком? Как они, а, Годин?
– Без понятия…
– Да ты – никак девственник, Алеша? Со всех сторон!
– Чего молчишь?
– Ну, раз не хочешь «дедушек» хорошим рассказом об их скорой гражданской жизни порадовать, давай к делу!
– К какому?
– Дурачком не прикидывайся!
– Нет, я – не дурак!
– Ну, тогда давай!
– Что давай?
«Деды» переглянулись:
-–Похоже, он что-то не понял!
К Алексею придвинулся щербатый:
– Гони деньги!
– Какие деньги?
….
Его достал ударом в челюсть тот, что стоял справа и как-то незаметно придвинулся:
– Он конста… Он конста… стактирует, гад!.. Последний раз спрашиваем: деньги принес?
– Нет.
Теперь удар слева:
– Сигареты?
Снова справа:
– Бухло?
Годин вытер кровь с лица:
– Нет у меня денег. Нет сигарет. Нет бухла.
Мотнул головой:
– Нет, и не будет!
Щербатый смотрел на него изумленно:
– Посмотрите, да он смеется над нами! Ржет, сволочь!
– Я не ржу!
К Годину придвинулся еще один из семерки, замахнулся. Алексею уже некуда было отодвигаться – уперся спиной в стену. Он ждал удара, а «дедушка» не торопился, видимо, размышляя, куда бы побольнее ударить.
Тем временем прыщавый поковырял что-то ногтем на лице и поинтересовался:
– А что у тебя есть? Или, может, что будет? Если что стоящее и наверняка, так мы отсрочку дадим.
– Ничего нет! И ничего не будет! Ни-че-го!
– Так не бывает! – Опустил взгляд прыщавый, обшаривая фигуру Година. – Мы же говорили: что-то у тебя всегда есть!
– Ну, да, конечно, – кивнул Годин и положил ладони на бедра, на пояс кальсон, на пуговицы.
– Ну, вот видишь! – Чуть ли не облизнулся прыщавый и обвел взглядом остальных «дедушек». – Что-то для «дедушек» у тебя всегда найдется!
Семерка расслабленно заулыбалась, а Годин обвел их взглядом:
– Денег, сигарет, бухла нет. Но, конечно, что-то для вас всегда найдется. Ну, кто первый?
Глазки у «дедушек» забегали:
– Какой активный! Даже и не подумаешь! Похоже, вечер удался!
Алексей посмотрел на щербатого:
– Может ты? – Перевел взгляд на прыщавого. – Или ты?
Прыщавый опустил руки и принялся расстегивать брючный ремень:
– Могу и я!
Остальные снова переглянулись, согласились:
– А мы подождем пока! Посмотрим!
Руки Година скользнули вниз по кальсонам:
– Подходи! Будешь первым!..»


Вот он, момент истины! Дальше в романе перебивка на письма будущей подруги героя, читатель вяло пролистывает девичий поток сознания и размышляет – неужели?! Да право – решится ли автор?

Увы, нет. Сцена в туалете заканчивается вполне в духе соцреализма – а надо было не так: герою, безусловно, надо было поддаться давлению, стать гомосексуалистом – и весь роман далее строить именно в этом духе, «Советский Союз глазами опущенного». Своего рода «Это я, Эдичка», только не извне, а изнутри СССР! Это были бы тиражи, слава и интервью ведущим западным изданиям. Хотя читателям, скажем, моего блога это бы не понравилось – но они романов все равно не читают, так что их мнение не в счет.

В этом, собственно, и есть ведь, кроме шуток, главная сложность: чтобы понять совок, надо перестать быть совком, ментально выйти за пределы совка. «Лицом к лицу лица не увидать». Автор не рискнул – и, собственно, так ничего и не понял. Вечный вопрос русской интеллигенции со времен Чехова – «зачем мы живем? Зачем страдаем?» - так и остается у него без ответа, причем непонимание, я бы сказал, только нарастает от первой страницы к последней.

«Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить! О, боже мой! Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем... Если бы знать, если бы знать!»
(А.П.Чехов, «Три сестры»)

Информация о романе - здесь:

Да, информация о романе здесь:
http://www.ermak.su/books/Godin.htm
Самая удобная площадка здесь:
https://www.litres.ru/aleksandr-ermak/godin/
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 33 comments

Recent Posts from This Journal