Размышления вольного социолога (sapojnik) wrote,
Размышления вольного социолога
sapojnik

Category:

ПРОСПЕКТ МИРА

Вот мой ранний лирический рассказ, скорее, попытка оного... Букв много, предупреждаю сразу, смысл ускользает. Так что - вещица сильно, подозреваю, на любителя. Но мне нравится!



Е.А.


Алтай
… - А как я «зайцев» возил - рассказать? Я же, когда в МГУ учился, и проводником дальних поездов поработал,– в таком специальном студенческом стройотряде.

Эх, «зайцы»… Вот работа для настоящего мужчины! Тут тебе и риск, и благородство цели. Наши девицы-проводницы боялись с «зайцами» связываться. Они, знаешь, по мелочи– то чай черти-чем разбавят, то одно и то же постельное белье в третий раз пассажирам подадут. По рублю. Это «китайка» называлось…

- Ха! А при чем здесь китайки? Это жены китайцев, да? – спросила она.

- Потому что желтые, наверно… Но ты слушай! Алчные парни, которые из других стройотрядов, от «зайцев» тоже отмахивались. Они свой навар на водке делали. Тогда ведь, когда я ездил, «сухой закон» у нас в стране был, водки днем с огнем не сыскать.

Но я и с водкой не связывался. Грубая работа. Нашли, думаю, Аль Капоне!

Вот представь себя на моем месте! Первый в жизни рейс в качестве проводника, езды на восемь суток туда-обратно, а тут мне еще в знак большого доверия выписали общий вагон в единоличное пользование, то есть без напарника. Ничего, говорят, у нас в отряде некомплект, ты уж тут один пока с пассажирами, а если чего неясно будет – Гиви спрашивай, старого пропойцу, он в соседнем вагоне, тоже общем да к тому же и последнем. Держись, мол, Гиви, он профессиональный проводник, не то что вы, студенты бестолковые; он одним личным примером научит вас жизни в движении!

- Его так и звали – Гиви? – спросила она со смехом. Он шел рядом, слегка повернувшись к ней и размахивая по обыкновению руками. Он всегда размахивал руками, когда рассказывал истории. А еще иногда строил рожи – когда рассказ шел в лицах.


Они пешком возвращались из театра и приближались теперь к проспекту Мира. Он говорил без умолку и чувствовал себя немного пьяным от того, что она рядом, улыбается и слушает его.



- Нет, я пошутил, его звали Ванья. Конечно, Гиви, почему ж так не назвать натурального грузина? Профи настоящий; он сразу, в качестве напутствия, посоветовал мне с пассажирами особо не церемониться. Иди, говорит он мне, отдыхай – в рейсе отдыхать нужно, а пассажир сам разберется, что к чему, не маленький. Главное, поскорее найди себе проводницу из соседних вагонов, чтобы рубашки стирала «и вообще». Я такому совету не удивился: все же недавно из армии, насмотрелся там на восточных людей – действительно, не любят они сами себе рубашки стирать.

Я и пошел в свой вагон успокоенный.

И впрямь: первые трое суток ехал я кум королю. Соседний плацкарт битком, а в моем общем – красота. Простор, уют. Во всем вагоне – мест пять-шесть занято, остальное свободно! Одни сойдут, другие войдут. Народ уже был избалованный – не хотел в общем трястись. Я уж стал мечтать, как бы мне последних пассажиров сбагрить и ехать уже как человеку – вообще в одиночестве.

И тут подъезжаем мы к Барнаулу…

Смотрю – батюшки! На вокзале народу – толпы несметные, и все, как мне сперва показалось, на мой вагон. Потом гляжу – нет, в этом хаосе есть система: каждая толпа у своего вагона кучкуется. Делать нечего - я дверь открыл, свою кучу оглядел. Все стоят тихо, ждут, словно для того и собрались - послушать, как я речь буду говорить. Я важно спустился, как заправский проводник, и говорю строго: “Билеты при входе предъявляем!” Что тут началось! Я думал, меня так в вагон и впечатают. Уже через пять секунд бабки какие-то с вот такими баулами – не поверишь – буквально по вертикальной стенке вдоль меня стали забираться – поскольку главный вход, по лестнице, здоровые мужики с тюками оккупировали. Вагон-то общий, а народ ученый – все хотят лучшие места занять. Но что характерно – уважение к проводнику проявляют всенепременно. Хоть меня там почти завалили телами у подножки, еле за поручень держусь – а билеты все прямо в нос суют, не дай бог мимо без билета лезть! Законопослушный был народ, что говорить…

Минут пять творилось невесть что. Фермопилы, и я там – как царь Леонид на последнем издыхании. Только успевал бабкам кричать, чтоб на руку мне не наступали, которой я в дверь вцепился. И вдруг – тишина! Последняя бабуля в вагон протиснулась и там сгинула. Я отряхнулся, забрался на подножку. Гляжу – народ-то не весь ко мне втянулся. Стоит еще человек тридцать, разного пола и возраста, с ноги на ногу переминаются, но ни слова при этом не говорят.

А я ведь тоже не знаю, что сказать. Стоим, смотрим друг на друга. Вдруг от них отделяется девушка в этаком, знаешь ли, скромненьком синем сарафанчике, улыбка невинная, волосы русые – а глаза, как принято говорить, бесстыжие. Подходит и кладет нежную девичью руку поверх моей, только что хорошенько потоптанной бабулями. А народ при этом, натурально, безмолвствует – будто так и надо.

Я как раз прикидывал, как буду отбиваться, если эти тридцать на приступ пойдут. Поэтому к такому обращению оказался не готов. А девушка глядит мне в глаза и спрашивает ласково и просто, как у старого приятеля: “Ну так я войду?” Мне бы, сама понимаешь, билет спросить – но не могу. Киваю почему-то. Она и упархивает в мой вагон!

Думаешь, остальные гомонить начали, права качать? Нет, стоят все так же, немым укором. Меня совесть начинает мучить – девицу пустил непонятно почему, а менее симпатичные чем хуже? Чтоб загладить впечатление, спрашиваю зычно: “Граждане! Так что – вы все “зайцы”, что ли?”

Как они обрадовались, как дружно стали все кивать – мне показалось, что не столько головами, сколько головами и ушами заодно. “Да, да, а кто же еще! Билетов в кассах нет, электрички не ходют - авария, а завтра на работу”. День уже клонился к закату, а завтра был понедельник – действительно на работу.

“Что ж делать? – думаю. - В вагоне уже и так 82 человека как минимум, и этих еще тридцать! а ну как контролеры-ревизоры? Ладно, погляжу-ка, как там у Гиви”.

А у Гиви, в его последнем, вообще что-то непонятное творится. Люди лезут и лезут непрерывным потоком – словно их внутри кто-то сразу штабелями укладывает для экономии места. Вторая сотня уже точно пошла.

Надо бы, думаю, совета спросить у старшего товарища, да как “зайцев” бросишь без присмотра? Держу паузу, как великий актер, а потом решаюсь: бог с ними, они ж у меня совсем ручные! Кричу: “Всем оставаться на местах! В вагон не входить! Я сейчас!” И к Гиви. А дверь открытой остается, напарника-то нет, охранять вагон некому…

Гиви стоит у своего вагона, как пастух – народ по головам считает. “Сто сорок, сто сорок один…”

“Гиви! – спрашиваю, – что мне с “зайцами” делать?” Он отрывается от своих подсчетов и говорит с несказанным удивлением: “Как что, слушай? Брать, конэчно!” “А контроль?” Тут он схватил меня за руку и зашептал: “Э, дарагой, какой контроль, слушай старого Гиви, запремся в крайнем случае, все ходы в вагоны перекроем, первый раз, что ли? Ревизора главное в вагон не пускать, но на худой конец давай их мне – я их приму (и по горлу себя с заговорщицким видом щелкает). И не мешай работать, да?” И снова к своим баранам, то есть зайцам, поворачивается.

Я возвращаюсь, - хоть бы кто из “моих” шелохнулся! Тронула меня такая дисциплина. “Эх, - говорю, - чего уж, заходи по одному!” Только сказал - раз! – и этих всосало.

Вот тут у меня вагончик и стал изнутри таким, каким положено быть общему вагону. “Сплетенья рук, сплетенья ног, судьбы сплетенья…” Носки, опять-таки. Но мне приятно: все ж основных 82 человека МПС везет, а тридцать с лишним, включая очаровательную девушку – уже лично я. Что бы они без меня делали? Наверно, к Гиви бы подались, а у него ведь и без того не продохнуть.

Тут и тронулись. Как мы с Гиви от контролеров хоронились, которые в том же Барнауле в наш поезд сели – отдельная история. Но отбились –и я загрустил: надо бы с зайцев деньги брать, иначе чего же я их везу в таких антисанитарных условиях? Надо – но не могу, воспитание не позволяет. Таксы нет, платить никто не обязан… и стану ли я у посторонних деньги клянчить!

И решил я про “оплату проезда” вообще не заговаривать. Ладно, думаю, буду всех так выпускать, без выкупа. Жаль, а что делать? Останусь бедным, но гордым!

И не тут-то было! Народ весь поголовно был так системой воспитан, что ему и говорить ничего не надо было. Сам все понимал – сколько, кому и когда. Такое вот коллективно-советское бессознательное. Сходит “заяц” - и сам тут же трояк, к примеру, протягивает. Да еще незаметно норовит, чтобы проводник, значит, на глаза начальству не попался за неблаговидным занятием. Зачем, если его никто об этом не просит? Загадка. Ну, мне что? Дают - беру. Так полторы стипендии насобирал за несколько часов. Повышенных.

Только та девушка в сарафане вышла, посмотрела на меня долгим взглядом, потом послала воздушный поцелуй – да и пошла себе. Ну и пускай, думаю. Гусары денег не берут!


- А я вот мало путешествовала, - завистливо вздохнула она. – И поездом мало ездила…
- Ничего хорошего, - быстро вставил он.
- … А на пароходе плавала вообще только раз. В прошлом году из Одессы. Так здорово!
Он поймал себя на том, что боится прикоснуться к ней – словно она может исчезнуть от неосторожного прикосновения.
- …Врач сказал: “Вот вам таблетка от укачивания, она действует ровно трое суток. Идите и ничего не бойтесь!” Я выпила, и меня вправду совсем не укачивало всю дорогу. Когда уже пора было сходить на берег, я подошла его поблагодарить: а он смеется: “Чудачка! Где же вы видели таблетки, которые действуют трое суток? С вашим здоровьем надо жизнью наслаждаться, а не врачам голову морочить!” Видели бы вы, говорит, каких я настоящих больных от морской болезни спасал!
А я все равно думаю, что меня укачивает, - заключила она упрямо после паузы. – Просто мне тогда повезло.
- Был бы врач хороший, - дипломатично подтвердил ее спутник. Мораль рассказанной истории была ему не совсем понятна.
- Хорошего человека надо воспитывать, - сказала она убежденно. – Вот мой начальник…
Они шли уже довольно долго по широкому Проспекту, который никак не думал кончаться и был подозрительно пустынен в эти не очень поздние часы. Впрочем, погода не располагала к прогулкам: под ногами расползался влажный снег, сверху валил он же, но пока еще пушистый и рыжеватый в свете фонарей; неба вообще не было. Вместо него прямо над крышами грязно-рыжих зданий зияла пугающая чернота, слегка подсвеченная фонарями.
Начав рассказывать про начальника, она перестала держать его руку и шла теперь сама по себе. Это почему-то расстроило его, и он теперь мучительно старался сообразить, как бы восстановить прежнее положение, но, как назло, ничего не мог придумать.
- Он вообще неплохой мужик, - говорила она про начальника, - но совсем невоспитанный! Курит в присутствии женщин – и хоть бы что. Представляешь?
- А бывает, - сказала она вдруг без всякого перехода, - когда совсем все грустно. Живешь как-то – как в вате, не видишь ничего. Потом вспоминаешь – а и вспомнить нечего. Как будто и не жила в это время.
Что-то в ее голосе, точнее тоне, не понравилось ему. Она говорила как будто не с ним, а сама с собой. Чтобы не успеть почувствовать себя лишним, он возразил наигранно-бодро.



Заполярье
- Ну, не скажи. Я вот обычно армию свою вспоминаю – и тоже вроде вспомнить нечего. Я даже думал долго, понять пытался – чего ж мне так противно от этих воспоминаний? Ведь были и смешные моменты, и люди попадались более-менее интересные, да и вообще я там материала себе на две курсовых с дипломом набрал.

А вспоминать вот так просто, для души - не люблю. Потом догадался, почему. Все ж я там все время под принуждением находился. В любой момент службы разрешили бы мне: “брось все это, уходи домой!” – немедленно ушел бы не оглядываясь. Ночью бы разбудили – ушел бы сразу, в чем был. Представляешь – в любой момент! Не люблю я принуждения, что ж тут поделаешь. Я потом прочел у какого-то бывалого зека из сталинских лагерей, что с таким настроем, типа “скорей бы все кончилось!”, нельзя в тюрьму садиться: до конца срока не дотянешь. Ну он, наверно, срока больше, чем два года, имел в виду.

А все равно есть пара приятных воспоминаний даже из того времени. Вот, скажем, служил со мною вместе младший сержант Тертилов. Тихий был парень, безропотный. Никогда ни в какие разборки не встревал, со всеми ладить пытался. Лицо у него было довольно грубое, как бы плохо вытесанное, глаза маленькие и как будто все время сонные. Оставлял, знаешь, при первом знакомстве общее ощущение простоты, надежности и заторможенности.

Мною он командовать особо не мог – мы все же были, как говорят в армии, “одного прИзыва”, то есть, другими словами, товарищами по несчастью. И не дружили при этом – под принуждением вообще дружить трудно. Мне по крайней мере.

А в первые месяцы как-то сошлись на том, что я ему стихи писал. В буквальном смысле. На всяких листочках, когда время удавалось урвать, а он их потом аккуратно к себе в тетрадку переписывал. То есть началось все с того, что он попросил меня написать тексты песен из фильма “Три мушкетера”. Хотелось ему, видать, на боевом дежурстве мурлыкать про себя “Есть в графском парке черный пруд” – знаешь, был такой суперхит.

А я и рад был хоть таким образом про свое гуманитарное образование вспомнить. Написал ему, что помнил, он вполне удовлетворился, а потом робко так спросил: “А может, ты еще какие-нибудь стихи знаешь? Напишешь хоть парочку?”

Просьба для армии совершенно дикая. Там ведь первичные потребности преобладают – пожрать бы, поспать ухитриться, от “дедов” каким-то образом скрыться. А в свободное время с такими же лишенцами о бабах порассуждать – совсем, заметь, не в поэтических терминах.

Охранял, помню, склад с ракетным топливом. Служили-то мы на Кольском полуострове, за Полярным Кругом. Места, мягко говоря, морозные, к тому же глухие. На 40 км вокруг ни одного населенного пункта. И вот стою я, натурально, на посту, кругом ни души, сам уже почти примерз к автомату, мороз – градусов 25. Светает. И тишина. Аж воздух звенит. Ни зверей, ни птиц, ни какого-нибудь шума проезжающей машины. Тоска меня взяла – не передать.

А ракетное топливо, которое я как бы охраняю, очень ядовитое. Помню, нам говорили, что оно может за боевое отравляющее вещество сойти. Волей-неволей закрадываются мысли – а может, оно уже того? вытекло? Все вокруг перемерли, только я еще по странной случайности жив, но и то – ввиду крайней промороженности организма. Близок и мой черед.

В общем, так тихо, что прямо хочется очередь дать с тоски. И тут вдруг вдали – нечленораздельные крики. Прислушаешься – вроде правда орет кто-то. Там далеко, за заиндевелыми деревьями – на единственной дороге от караулки к посту.

Что за вопли? А, так это смена идет, меня меняют с поста. И разводящий – как раз младший сержант Тертилов. Всегда тихий, молчаливый Тертилов ведет мне смену и почему-то поёт во всю глотку. Никогда такого раньше за ним не замечалось. Видно, и у него тоска дошла до последней точки кипения!

Что же за звуки слышатся?

“… И ВОТ Я!! ПРОСТИТУТКА!! Я!? ДОЧЬ КАМЕРГЕРА-А!
Я!? СЕРАЯ МОЛЬ! Я!? ЛЕТУЧАЯ МЫЫ-ЫШЬ!..”

С чувством поет, громко. Не бережет связок на морозе. Да и то – чего там беречь, все равно ни голоса, ни слуха.

“… ВЫ мне двадцать рублей!!! За любовь заплатите!!!
А все остальное!!! Печальная быы-ыль!!!”

Явно не строевая песня. И почему именно эта? Неисповедимы пути поэзии в душу солдата. Я тогда, честно говоря, несмотря на всю мрачность одолевавших меня мыслей о недостижимости дембеля, прямо умилился душой. Человеком среди обычных людей, а не лишенцев, себя почувствовал. Но это, конечно, быстро прошло.


- И что же, ты так и ходил с заряженным автоматом? Наверно, это совсем особое чувство! – в ее голосе было слышно плохо скрытое почтение к вооруженному человеку.
- Да ничего особенного, - сказал он с хорошо разыгранным безразличием.
- Не скажи! – горячо возразила она. – В наше время оружие нужно. С ним спокойнее. Я вот тоже иногда думаю – почему у меня нет автомата? Так бы взяла!..
Голос ее звучал неожиданно зло. “А вообще она не так уж часто улыбается”, - вдруг подумал он.
После паузы она сказала:
- Зато у меня всегда есть газовый баллончик. Даже целых три. Хочешь, дам тебе один?
Он не знал, как реагировать на такое предложение.
- А что, они у тебя с собой? – спросил он, надеясь перевести разговор в шутку.
- Они у меня всегда с собой, - так же серьезно подтвердила она. Она смотрела без улыбки, и он вдруг поймал себя на неожиданно мелькнувшем чувстве… страха? Проспект перед ними и позади них оставался также широк, придавлен чернотой сверху и расползался под ногами.
Тут он нашел, как свернуть на более безопасную тему.


Иерусалим
- Вот, кстати, об автоматах. Я за все время в армии стрелял всего-то раза три, хоть и служил строевую. Мы вообще с автоматами мало взаимодействовали, все больше с лопатой. По сути, только в карауле я его в руках и держал. Но с тех пор запомнил: нельзя автомат в нормальной обстановке готовым к бою держать. По Уставу. По крайней мере в мирное время. А автомат готов, когда в него магазин с патронами вставлен.

Уж на что Советская Армия была странная организация, но это правило жестко соблюдали. Магазин в автомат - только когда непосредственно на пост заступали. Понятно – часовой стрелять должен, если что. Хотя и ему запрещалось снимать оружие с предохранителя, если нет непосредственной угрозы. Все остальное время, пожалуйте – магазин отдельно, автомат отдельно. Такая вот военная этика…

И вот был я тут как-то в Израиле. По делу. В шахматы играл. Гуляю по Иерусалиму. Жара, кругом кафешки, туристы, хасиды с пейсами, арабы в чалмах. Экзотика, одним словом. Вдруг вижу паренька в военной форме. По виду – чисто наш грузин. Нос горбом, в глазах огонь, волосы черные, как смоль. Ну настоящий джигит! Идет расслабленно, мороженое кусает. А на плече у него болтается натуральный израильский автомат, здоровый такой, больше “Калашникова”. Я по армейской привычке присмотрелся – и обалдел. Магазин вставлен, предохранитель снят!

Откровенно скажу – как-то неуютно мне стало на улице. Осторожно огляделся – вроде никто не паникует, на солдата внимания особого не обращает. Спокойно все.

Но разонравился мне с тех пор Израиль. Ни хрена себе, думаю – да этот пацан, выходит, готов в любой момент от живота веером! А я тут выбираю, в какое кафе зайти! На фиг мне такая экзотика! И ведь даже не знаешь, что больше угнетает – то ли встречные солдаты, готовые в любой момент огонь открыть, то ли окружающие, которые этого совершенно не опасаются. Все преследует ощущение, что кто-то здесь точно сбрендил.

Или все сразу?

“Может, зря я так про Израиль? А ну как она еврейка? Везет мне на евреек, - подумал он обеспокоенно. – А! все равно. Таскаться по городу с готовым к бою к автоматом – как ходить с расстегнутой ширинкой. Неприлично. Вообще, вся страна неприличная”.
Им овладело внезапное раздражение, которое, впрочем, быстро улеглось.
- Не знаю, - сказала она равнодушно, - я не то что в Израиле – в синагоге ни разу не была.
- А в мечети? – спросил он ехидно.
- А туда женщин не пускают! – ответила она беззаботно и посмотрела вокруг с удивлением.
- А снег все валит и валит! Куда ты меня вытащил в такую погоду? И долго нам еще идти?
- Проспект Мира длинный, - ответил он неопределенно. – А ты замерзла? Надень шапку!
Он тут же почувствовал неуместность своего командного тона, – словно перешел какую-то неведомую границу, которую переходить не следовало.
- Ни за что! - сказала она упрямо и решительно затрясла головой, – так что волосы разметались и снежинки, уютно пристроившиеся в них, разлетелись в разные стороны. При этом “что” она произнесла, почти не разжимая зубов, так что получилось “ни за сто!” Упрямое трясение головой и внезапная шепелявость на миг придали ей сходство с маленькой девочкой. Он неожиданно для себя умилился – хотя и понимал, что этот эффект был вполне ожидаем.


- Вообще иностранцы, - начал он очередную историю, - странные ребята. Как пчелы. Никогда не поймешь, что у них на уме. Меня в свое время панк один навсегда поразил.
- Когда это ты с панками водился?
- Да скорее они со мной. Когда я значки на марки менял.
- Так ты еще и… этот… филателист?
- Да нет, я менял на другие, настоящие марки. Немецкие. Дойчмарки.

Берлин
- Дело было в Германии, еще до объединения. Я там оказался за несколько месяцев до окончательного разрушения Берлинской стены – нас от факультета отправили вроде как на двухнедельную практику по обмену опытом со студентами из ГДР. Кстати, месяцев через семь после нашего визита и сама ГДР накрылась медным тазом – но тут я ни при чем.

Да, когда я там оказался, стена между Восточным и Западным Берлином еще была целехонька. Но КПП для прохода туда-обратно уже вовсю работали, народ постоянно шлялся из социализма в капитализм и назад. Всех пускали, кроме советских – то есть меня, в частности.

Каково? Расистом поневоле станешь – когда видишь, как негр какой-то из Зимбабве легко через КПП проходит, а тебе, с серпастым-молоткастым – от ворот-поворот. Но мы нашли выход из положения. Те из нашей группы, кто язык знал, немцами прикидывались и на рабочие окраины Восточного Берлина ехали. Там туристов было мало, все местные работяги через КПП ходили, на паспорт особо не смотрели.

А я еще лучше путь нашел – просто через Стену перелезал и по заброшенному мосту через Шпрее в капиталистические джунгли перебирался. Конечно, если бы дело хоть полугодом раньше происходило, у меня такой фокус не прошел бы. Тогда там по периметру Стены автоматчики Хонекера сидели и орлов вроде меня били просто влет. Старика Хонекера, если помнишь, потом, уже после объединения Германии, долго в суд тягали за такие дела.

Но тогда, при мне, автоматчиков уже убрали, колючую проволоку сняли. Не боялись уже, что восточные немцы такую лазейку обнаружат и на Запад побегут. Чего им лазить, когда рядом через КПП так пускают!

В первый раз я, помнится, от своих откололся, по карте недействующий мост нашел – дай, думаю, выберу свободу, как цивилизованный человек! Очень уж хотелось хоть одним глазком взглянуть на буржуазную жизнь. Из вещей у меня при себе только пакет с сувенирами был – значки всякие, блокноты, которые мы немецким товарищам вроде как должны были подарить в знак мира и дружбы.

Первый раз стремно было перелезать – все-таки, почитай, почти что госграница. Вроде и уверен, что автоматчиков нет – а все же, перед тем открытое пространство перебегать, закралась мыслишка: вдруг какой-нибудь особо идейный автоматчик остался - в порядке, так сказать, личной инициативы? Одна была надежда, что немцы не тот народ: личной инициативы проявлять не станут.

В общем, форсировал я Шпрее без приключений, зайцем проехал в самый центр Западного Берлина, на Курфюрстендамм - красота!

Гуляю там, бюргером прикидываюсь – а соблазнов кругом! Какие там пирожные были в витринах – у нас до сих пор таких не найдешь. Только и денег у меня не было. Один пакет со значками.

Тут и пришла мне счастливая мысль: продать эти самые значки к черту. До этого я никогда в жизни ничем не торговал. Тем более в чужой стране, “зайцем”, да и языка почти не зная – я ж английский учил. Но, думаю, надо – хреново в Западном Берлине без валюты.

Выбрал местечко прямо на Курфюрстендамм, пакет постелил вроде как вместо прилавка, значки разложил покрасивее, чтоб смотрелись. А пирожное с клубникой прямо так и стоит перед глазами! Праздные бюргеры мимо фланируют, косятся на мои приготовления, но не подходят. “Зазывать нужно” – думаю. Будет у меня конкурентное преимущество: на Курфюрстендамм довольно много торговцев всякими сувенирами и бижутерией стояло, но все молча работали.

Только трудно зазывать, языка не зная! И словаря никакого нет. Слоган простой и понятный я сразу придумал: “Советская символика”! Тогда ведь на дворе стояла“эпоха Горби”, советское было – о-го-го! Перевел я почти наобум, с отчаяния: “Зоветише… симболик!” По-английски символ – “симбол”, ну, думаю, и по-немецки как-нибудь в этом духе. Все ж родственные языки.

И сейчас не знаю, насколько мой перевод соответствует действительности. Но народ клюнул! “Зоветише симболик! Битте!” - О, йа, йа!”

Продавал я значки по марке за штуку. Более высокую цену просто язык не поворачивался назвать – и так прибыль при продаже каждого составляла примерно 30. Не процентов, а разов. Причем, обрати внимание, сразу в валюте. В сущности, это была уже не торговля. Я себя ощущал капитаном Куком, который преодолел страшные преграды и добрался–таки до невинных туземцев, чтобы вволю наменять у них золота и серебра за стеклянные бусы.

И вот, ближе к вечеру, подваливает ко мне… натуральный западноберлинский панк. Все, как положено: на голове петушиный гребень – он еще, кажется, называется “ирокез”; прочая часть головы выбрита, весь в татуировках, в ноздре кольцо. Вижу, в общем, что мои мысли о туземцах сбываются просто буквально.

Но и немецкая кровь в нем ощущается: “ирокез” собран буквально волосок к волоску, татуировки выписаны тщательно, одежда порвана аккуратно и вся грудь в значках – причем в наших, советских. Следит панк за веяниями времени. Я к нему сначала с опаской отнесся, все-таки – асоциальный элемент, а я тут вообще не местный.
Но, как я потом не раз убеждался, на Западе даже панки ручные и пушистые. А у этого вид был сразу весьма дружелюбный. Готов он был к плодотворному контакту с представителем Восточного блока. Ну а я любому клиенту рад. Слова мне, как ты понимаешь, особо искать не пришлось. “Битте, - говорю. - Симболик! Гут!” И на значки показываю. Пусть, дескать, обновит свою коллекцию.

Но этот башкой мотает, “Найн!” говорит. И себе в грудь тычет, которая у него как новогодняя елка увешана – и справа, и слева. Меня это задело. Уесть, думаю, меня хочет – мол, у меня значков больше, чем у тебя. А стемнело уже, я уж сворачиваться собрался. “Ну и иди, - говорю, - ирокез хренов! Мои все равно лучше!” Но он не обиделся, снова в грудь себя тычет, на значок какой-то показывает и спрашивает: “Гут?”

Тут меня осенило: он же ко мне как к эксперту обращается! Хочет, чтобы я взглядом специалиста из далекой Московии его приобретения заценил. Тут я смягчился, конечно. Как можно человеку в консультации отказать. Тем более, что нас сюда, собственно, за этим и прислали – для обмена опытом с немецкими товарищами.

Взглянул я повнимательней на его иконостас – и обомлел: между всякими там гербами городов русских и олимпийскими Мишками на его впалой татуированной груди сияет натуральная медаль “За победу над Германией”. Я от изумления сразу еще два немецких выражения из фильмов про войну припомнил: “Нихт шиссен!” и “Дас ист фантастиш!” Первое мне показалось ни к селу ни к городу, а второе я тут же и употребил, указывая на эту медаль.

Но он моего восторга как-то не разделил, отмахнулся довольно досадливо и стал снова тыкать пальцем во что-то, на первый взгляд, ничем не примечательное. Я даже про свои значки забыл, снова показываю на медаль и говорю: “Натюрлих! (еще одно слово всплыло). Зер гут!” Больше ничего не могу сказать ни на каком языке. Берлинский панчара с “ирокезом” таскает “За победу над Германией”! Ничего себе! Вот как они, оказывается, изживают комплекс проигравших!

Но панк опять схватился за свой невзрачный значок, чуть не плача от обиды. Дался он ему! Вид у него был, как у какой-нибудь красотки, которая уже в пятый раз выслушивает комплимент своему платью, а сама при этом жаждет, чтобы окружающие прежде всего обратили внимание на ее любимую брошь.

Я, наконец, отвлекся от медали и нехотя перевел взгляд. Ну что? Ну, обычный значок, поди… А он еще его любовно так поглаживает, приговаривая что-то вроде “Зер гут”. Может, думаю, это и вправду что-то еще более еще более офигенное? Но нет; то был совершенно обычный значок из пятнадцатикопеечной серии “Гербы русских городов”.
Более того: это был герб города Киржача!

И вот скажи мне на милость. Какой, к черту, Киржач? Откуда вообще он у панка, не знающего ни слова по-русски? И главное – почему он ему так нравился? Чем?!

“Киржач”, - сказал я машинально. Панк радостно закивал своим “ирокезом”, загугукал, словно услышал любимое и заветное слово. И только тут я понял, что страшно устал в чужой стране. Я ссыпал оставшиеся значки в пакет, поднялся и сказал ему: “Уйди с глаз долой! Не поймешь ты, немецкая морда, русской культуры!”

И ушел. Больше, сколько я ни приходил, он мне не попадался на Курфюрстендамм. Может, и вправду в Киржач подался?..

Проспект кончился. Метро появились внезапно, откуда-то справа.
- Ты меня не провожай, - сказала она. – Я не люблю, когда меня провожают.
“Интересно, а что же я делал все это время?” – возмущенно подумал он и сделал шаг вслед за нею.
Она в который раз тряхнула упрямой рыжей головой и серьезно посмотрела прямо ему в лицо. Он вдруг почувствовал себя слоном, оказавшимся в комнате, уставленной посудой и елочными игрушками – и остановился, чтобы что-нибудь не разбить.
Она прошла к эскалатору и обернулась на прощанье.
- Пока!
- Счастливо!
Он смотрел ей вслед и зачем-то махал рукой.
Затем вышел на улицу. Проспект был совершенно пустынен и исчезал в той стороне, откуда они только что пришли. Снег прекратился. Грязно-желтые здания упирались в черноту, стекавшую по ним, как по мутному стеклу. Фонари горели тусклым, рыжим, неживым светом.
“Все-таки я, наверно, хороший рассказчик! Вон как она меня слушала!” - подумал он. И зашагал домой.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments